Опубликовано: 1 день назад
Опубликовано: 3 дня назад

Фактуры. Камень

Опубликовано: 4 дня назад

Один день Рахата Мухтаровича, или Жертва фэншуя

Жестокое ремесло политтехнолога любого сделает бесчувственным чурбаном. А уж те из нас, кто играет в высшей лиге, обслуживая не скучные губернские кампанийки с прижимистыми кандидатами, а клиентов по-настоящему проблемных – те становятся законченными циниками. Глядя на страдания клиента, чувств они испытывают не больше, чем прозектор, разрезающий скальпелем вчера еще живую плоть. И не спешите их осуждать, сенаторы мои! Помочь проблемному клиенту можно лишь тогда, когда голова твоя ясна, когда судьба его представляется чем-то вроде шахматной партии и в условиях цугцванга и цейтнота нужно найти единственный спасительный ход.  Гроссмейстерам эмоции противопоказаны.

Но и на старуху бывает проруха, и у бойцов нашего невидимого фронта, случается, текут из глаз невидимые миру слезы.

Нас осталось четверо. Вчера еще было несколько тысяч – но то вчера. А сегодня – четверо.

Из  окна миссии был виден  парадный подъезд отеля «Захер» и величественные  зады   Венской оперы.  О, кто только не перебывал в этих стенах!  Посол такой-то и посол сякой-то, военные атташе и генеральные консулы, первые секретари и вторые,  не говоря уж о третьих, что табунами толпились в прихожей, как будто вовсе были лишены дипломатического статута.

Сегодня посетителей не было, и не будет их уже никогда.

Рахат Мухтарович сидел на низком антикварном диванчике с видом человека, услышавшего не то приговор, не то роковой диагноз. Да он и был таким человеком: за приговором, как было понятно, дело не станет, а позже высветится и диагноз. Бз вины виноватый, вчера посол – сегодня, в точном соответствии с его любимой шуткой, посол вон. Вчера – второй человек в одной свежеиспеченной южной республике, сегодня – второй с конца, а завтра, после того как закрытый военный суд выпишет ему двадцать лет за подготовку переворота  - станет последним.  Вот такой бобслей.

Жизнь Рахата Мухтаровича разбилась, как старинная фарфоровая ваза, он сидел на диване и наугад выбирал из крошева осколки.  Позвонил послу такому-то  (накануне тот отужинал за счет миссии в «Кантинетте Антинори» и уверял приглашающую сторону в полной поддержке и просил, если что, звонить в любое время) – ему вежливо сообщили, что дипломат срочно улетел в Габон, и связи с ним нет и не предвидится.  Телефон посла сякого (третьего дни они отужинали за счет миссии в ресторане дворца графов Шварценбергов, и за десертом приглашающая сторона получила уверения в полной и безоговорочной поддержке) был выключен.  Военные атташе, советники и временные поверенные оказывались, по словам их помощников и секретарш, в самых неожиданных местах, еще не охваченных  мобильной связью, или просто не брали трубку.

С каждым звонком Рахат Мухтарович становился серее лицом  и, казалось, старел на глазах. Он прекращал  безнадежные попытки, потом снова хватал трубку , выслушивал рассказ о срочной командировке в дикие места, понимающе кивал, давал отбой, и уже через минуту выуживал из визиточницы очередную карточку и шарил рукой  в поисках трубки по бархатной оторочке антикварного диванчика.  Это была изощренная средневековая китайская пытка (китайский посол, разумеется, инспектировал в эти минуты труднодоступные районы Внутренней Монголии), в какой-то момент я подумал, что силы наблюдать за этим самоистязанием уже на пределе.

Оставив надежду достучаться до лицемеров из дипломатического корпуса, несостоявшийся переворотчик переключился на деловых партнеров. Еще вчера они хватали трубку, будто от звонка зависело, быть или не быть им на этом свете. Сегодня телефоны молчали.

Посыльный из японского ресторана «Ункай» в Гранд-отеле принес  бамбуковые коробки с нигири-суши.  Посол проглотил несколько колобков, не чувствуя вкуса, и снова потянулся за мобильником.

Итак, нас было четверо. С того дня прошло уже много лет – а исчезновение армии обожателей и преданных подчиненных Рахата Мухтаровича и по сию пору кажется мне чем-то почти мистическим, сродни лучшему фокусу Дэвида Копперфильда: только что сотни человек ловили знаки внимания и готовы были ну разве что не умереть за общее дело… трэкс-пекс-мекс! – на сцене остается бывший посол, Чип и Дэйл, которые вечно  спешат на помощь, и причина крушения блестящей жизни и карьеры собственной персоной.  Аплодисменты!

(и тут он дозвонился)

Рахат Мухтарович вдруг замахал руками, требуя тишины.  Двухсотая попытка увенчалась успехом – ему ответили!  И не какой-то там бессмысленный атташе, а едва ли не самый важный при нынешнем раскладе человек: главный редактор принадлежавшего ему телеканала (назовем ее, например,  Мадиной). Да и как, право, не ответила бы Мадина? –  владелец канала высмотрел ее в какой-то районной дыре, возвел на телевизионный Олимп, игнорируя скепсис совладельцев, купил квартиру в столице,  возил в Париж…

- Мадина! – закричал Рахат Мухтарович, - Слава богу! Мадина! Мне нужно дать интерв…

Он осекся,  выронил трубку и долго смотрел остекленевшим взглядом в стену.  Смелая Мадина велела ему «больше сюда не звонить» и дала отбой.

Мы с Алексом переглянулись.

- А я говорила! - сказала помощница Рахата Мухтаровича, четвертая персона  в комнате, из-за которой, собственно, и разгорелся сыр-бор:  застуканный за амурными шашнями,  посол надерзил отцу жены и отказался ехать на покаяние. К несчастью, долгое время принимавшемуся за счастье, отец жены был не кем-нибудь, а президентом одной свежеиспеченной южной республики – иначе бы не навешали теперь на посла обвинений, как связку бананов на шею племенному вождю в Габоне (должно быть, за этой церемонией наблюдал теперь его коллега). С другой стороны, как бы тогда Рахат Мухтарович стал послом?

- Я говорила! – снова сказала помощница. – Никому нельзя верить! Никому!

Рахат Мухтарович виновато потупился.  Было не совсем ясно, кто тут начальник, а кто подчиненный.  После разговора с Мадиной он выглядел столетним стариком.

- Никому! – повторила помощница тоном сиделки, выговаривающей впавшему в детство  пациенту дома престарелых.

Опытные и много чего повидавшие люди служили в посольстве, однако же власть, которую забрала над послом его невзрачная подчиненная (на этот раз он изменил  своему пристрастию к ярким барышням, решительно изменил) – эта власть ставила всех в тупик. Поговаривали о заговоре, о тайных снадобьях и таинственной силе фэншуя: странности с послом стали происходить после того, как по настоянию помощницы в его кабинете переставили мебель.  Теперь невидимые токи даосской энергии инь и ян текли через посольский кабинет самым благоприятным образом, да  только сам посол был в кабинет больше не вхож. Остался лишь офис миссии – как позже выяснится, и он к тому моменту уже принадлежал странной возлюбленной нашего клиента.  

А еще знающие люди говорили, что гнев оскорбленного отца достиг штормовой силы тогда, когда он увидел фотографии…

День клонился к закату. На торговой улице Кернтнерштрассе загорелись фонари. К подъезду отеля «Захер» один за другим подкатывали лимузины. Жизнь бурлила за окном прибранной к рукам миссии. В офисе миссии висела  тишина мертвецкой.

И тут зазвонил телефон.

Посол схватил трубку, долго прислушивался, хмурясь и ничего не понимая, будто ему звонили из Внутренней Монголии и говорили на тамошнем диалекте, потом протянул трубку помощнице.

- Да, да! – обрадовалась она, узнав голос собеседника. – Мы так ждали вашего звонка!

- Кто это? – спросил посол. Надежда засветилась в его взгляде, он даже помолодел лет на десяток.

- Это из Пининфарины, - шепотом сказала помощница.

- Откуда?                                                                                

- Из Пининфарины! Из ателье. Спрашивают, какой кожей перетянуть. Телячьей или страусиной?

- Что перетянуть? – спросил посол, ничего не понимая.

- Ну как что? Наш мазерати! Вы разве забыли?

Алекс оторвался от созерцания жизни за окном и бросил взгляд на помощницу.  «Наш мазерати».

Рахат Мухтарович обмяк и обхватил голову руками. Последний луч надежды погас.

- Так что им ответить? Говорите скорее, они ждут! Телячьей или страусиной?

В окнах темнело. Над горой Каленберг собирались чернильные тучи. На площади Караяна у Оперы клубилась праздничная толпа:  Сейджи Озава дирижировал в тот день Второй Малера.

И если, сенаторы мои, профессиональному политтехнологу не пристало испытывать чувств, то значит не вышло из нас с Алексом профессиональных политтехнологов:  сердца наши разрывались от жалости.

Опубликовано: 6 дней назад

Подруга моей жены устраивала дом в Голландии, в каком-то городке, кажется, Хертогенбоше, откуда Босх родом. Типичный голландский дом о трех этажах, окна в пол по всему фасаду, как полагается (это еще с тех времен, когда налоги взимались по площади фасадной стены).

Естественно, как каждая нормальная советская женщина, подруга покупает шторы и занавешивает гостиную - задние комнаты выходят во внутренний дворик и шторы там не так актуальны.

Вечером любуется красотой. Является делегация местных жителей (в голландских городках меня не покидало ощущение, что натурщики Босха и Брейгеля живы по сию пору). Хмуро смотрят. Старейшая дама строго вопрошает: вам что, есть что скрывать?

Опубликовано: 6 дней назад

Ворюга мне милей, чем кровопийца

У Светония есть прекрасная сцена, хотя считается, что он сам ее сочинил: когда к Веспасиану пришли отцы города и сказали, что патриции собрали мешок золотых на золотую статую Веспасиана, ибо неладно, что на Форуме нет золотой статуи императора, он благосклонно их выслушал, протянул руку и сказал, -  Прекрасно! Вот пьедестал.

Опубликовано: 1 неделю назад

Pfarre Ober Saint Veit. Vienna. Austria

Опубликовано: 1 неделю назад
Опубликовано: 1 неделю назад

Samsung NX1000 

Опубликовано: 1 неделю назад

Samsung NX1000

Опубликовано: 1 неделю назад

Побег

Давно, усталый раб, замыслил я побег…

Александр Пушкин

 

Он бежал.

Когда речь идет о жизни и смерти (а в его случае речь шла о жизни и смерти),  от бега не стоит  ждать грациозной  легкости  утреннего джоггинга  по парковым дорожкам. Это была отчаянная, на пределе возможностей, преодолевающая законы физики попытка живого существа остаться живым.

Преследователей не было видно, но они могли появиться в любой момент.  Я наблюдал за беглецом из окна офиса нашего небольшого и, увы, нелюбимого правительствами трех разнокалиберных держав пиар-агентства.   Президентская гонка подходила к финишу. Наше скромное и нелюбимое правительствами бюро перешло на круглосуточную работу.  В гонке был всего один участник, нам, пересилив нелюбовь,  платили хорошие деньги за то, чтобы у зрителей возникло ощущение массовости забега – задача не из простых, что и говорить – так я против обыкновения оказался в бюро в этот утренний час и наблюдал сцену, которая и теперь, много лет спустя, у меня перед глазами.

Он бросился через площадь. Машины останавливались, отчаянно сигналили – дудение было слышно даже сквозь звуконепроницаемое остекление. Несколько раз казалось, что он угодит под колеса – беглец чудом уворачивался и бежал дальше.

Давай, -  мысленно подбадривал я его,  -  давай, беги!

Легче убегать, чем догонять. Догоняющий – всего лишь человек,  кислород уходит из крови, дыхание учащается, кислота забивает мышечные волокна – самый великий чемпион сбавляет шаг у финишной черты.  Другое дело – убегать. От злой погони, от бешеных псов, от смерти. Веселая ненависть вскипает в крови, реакции убыстряются, надпочечники, как Везувий,  извергают адреналин. Убегающий превращается в существо иных миров,  в нем оживают пращуры, спасавшиеся от клыков саблезубого тигра.  А уставшая погоня… что на ее стороне? Приказ, долг, закон… какие унылые, скучные слова…

Он бежал, я смотрел. Мог ли я знать, что пройдет несколько  лет, и нам самим придется влезть в его шкуру, вот так же уходить от погони, одни против всего мира, ах, визирь прислал шелковый шнурок? - какой красивый шнурочек, чувствуется отменный вкус, мы пока, не обижайтесь, прикрутим вас к батарее, не очень туго, нет? - знаете ли, отчего-то не хочется становиться жертвенными животными при всем уважении к великому празднику Курбан-Байрам…

Но это все будет потом, пока же я в таких делах был теоретиком и зрителем на чужих бегах.

С высоты было хорошо видно диспозицию. Я оценил замысел беглеца: лавируя между машин, он бежал наискосок, в сторону парка, отделявшего старую президентскую резиденцию от новой президентской резиденции (что-то этот маневр напоминал… ах да, коллизии кампании, в которую мы были вовлечены).  Дальняя часть парка упиралась в пустыри, задворки строек на проспекте Аль-Фараби, а оттуда уже было рукой подать до садов совхоза «Горный гигант» и лесистых предгорий.  Доберется до гор – спасен.

Да, он нарушил закон, оскорбил традиции, презрел устои, растоптал надежды. Он был преступником, чего уж тут, мораль и закон были на стороне отставших преследователей, но я желал ему успеха – и отчего-то хочется верить, что спустя пару лет кто-то вот так же пожелал успеха и нам.

Но тогда на дворе был 1998 год, я стоял у окна своего бюро, готовясь к встрече с альтернативным  кандидатом.  Вечером у кандидата был эфир,  ему предстояло выступить так, чтобы ни одному человеку в здравом уме не захотелось бы отдать за него свой голос. Во всем квартале работали мы одни.

Был канун священного  праздника  Курбан-Байрам.   

По площади Республики бежал баран.

 

(из книги «От Гоги до Гааги. О чем теперь  можно рассказать»)

Опубликовано: 1 неделю назад

Indian Dinner

Chapati

Лепешки “уши слона”, индийский хлеб

Опубликовано: 1 неделю назад

Бибер покусал собаку

За завтраком жена показывает местную газету. Фото бойцовской собаки с рваными ранами на боку.

- Бибер покусал на Дунайском острове.

- Как это?

- Вот, пишут, собака плыла (там много тихих заводей), он в воде напал и искусал.

Я пытался представить, как это возможно, что Джастин Бибер покусал бойцовского пса на Дунайском острове, было такое тревожное чувство разлада с действительностью.

Потом вспомнил, что Biber по-немецки - бобер.

Опубликовано: 1 неделю назад

Человек, который ловил сигнал

Железные яйца не могут не быть бутафорскими

(заирская народная мудрость)

 

Такова уж, друзья мои, странная участь политического консультанта.

Одних клиентов забываешь сразу же после поступления финального платежа на счет (и часто эта  забывчивость  являлась  контрактным обязательством  сотрудников нашего маленького и, увы, нелюбимого в трех разнокалиберных державах пиар-агентства).

Других же помнишь спустя годы, и – видимо, такое происходит со всеми, кто стал свидетелем чего-то необъяснимого – все возвращаешься мысленно к неразгаданной загадке и никак не отделаешься от вопроса: что же это все-таки было?

Тот клиент обладал редким талантом. Наверное, правильнее было бы сказать – даром. Где бы мы ни оказывались,  он уверенно ловил сигнал.   

Он дал бы фору самому  коварному шпиону, что припадает  в ночи к замаскированному передатчику.  И  самый опытный акустик залегшей на дно субмарины, вслушивающийся в дыхание бездны, сразу же признал бы свое поражение. Клиент, как было сказано, ловил сигнал всегда и везде. Даже в самом экзотическом месте – будь то президентский люкс роскошного отеля на бульваре Капуцинов, палатка бедуинского кочевника в аравийских песках или гребень океанской волны. Там, где никто и не подозревал о существовании этого сигнала, где шансы запеленговать его были равны нулю – он его принимал.

Судьба побросала его (и нас вместе с ним) по экзотическим местам:  до рокового ноября в статусе  высокопоставленного  представителя режима, правившего тогда в одной  свежеиспеченной южной стране, после – диссидента и борца с оным же режимом.  Вам, жителям северных широт, трудно понять подобные метаморфозы. В наших же краях они никого не удивляют, случаются даже не единожды за жизнь, и потому не исключен еще и такой исход, когда из борцов с режимом наш клиент снова превратится в его яростного апологета. 

Однажды в Брюсселе, в баре  отеля  «Конрад»  мы разговорились с коллегой из Конго. Наши клиенты уединились в  переговорной комнате, мы убивали время дегустациями… и да, это было благословенное время, когда в баре «Конрада» еще можно было курить.  Я смотрел на коллегу, как, должно быть, марсианин глядел  бы на жителя Венеры; коллега из Конго осматривал меня ровно таким же взглядом.  

Переговоры затягивались, мы разговорились (ветераны всегда найдут о чем вспомнить, сенаторы мои).  К  изумлению своему  уяснил я из той беседы, что политический механизм на моей  отдаленной родине до мелких деталей копирует тот, что был выстроен великим Мобуту Сесе Секо Куку ва за Банга.

У нас тоже  властвующую элиту можно было представить в виде круга, разделенного на три равных сегмента:

Первый – те, кто были у власти.  Когда круг делал оборот, они перемещались на следующее поле: в тюрьму.

Из тюрьмы путь лежал в эмиграцию…

(мимо нас несколько раз прошествовали блестяще одетые на Севил Роу  черные господа, мой собеседник смотрел сквозь них с каким-то особенным безразличием – я понял, то были его соплеменники, пребывавшие в  текущий момент в круге третьем)

очередной поворот колеса возвращал эмигрантов с чужбины прямо в министерские кресла.

Давно покинул я свою отчизну, но, подозреваю, и сегодня еще наш аналог  этого  африканского  веретена  крутится без помех. 

Коллега из Киншасы, помнится, тоже испытал что-то близкое к потрясению, узнав, что в свежеиспеченной южной державе, о существовании которой он не подозревал еще час назад, работает механизм, изобретенный великим Мобуту Сесе Секо Куку ва за Банга. Озарения посещают блестящие умы, разделенные континентами, и так ли уж  важно, кому достанется пальма первенства?  Пусть историки спорят, кто первым изобрел паровоз…    

За полночь мы распрощались,  я отправился к себе домой (жил я тогда в двух кварталах, на углу Луизы и рю Бланш), клиент остался в люксе «Конрада»  и… – друзья, вы угадали! – поймал сигнал.

Так я и не понял, каким образом он настраивался на волну. И зачем он это делал, я тоже не разобрался. Было в том все-таки что-то мазохистское… 

Брюссельская  (парижская, лондонская, дубайская, венская etc) ночь.

Президентский люкс.

Соблазны большого города за звуконепроницаемым окном.

 А он завороженно смотрит очередную серию «Бандитского Петербурга»  и вечерний выпуск новостей телеканала «Хабар»…    

И если, подражая Сэй-Сенагон, писать главу «То, что не забудется никогда», то начать ее следовало бы с той давней сцены в парижском  отеле «Крийон» на Пляс Конкорд.  Иных уж нет, а те далече, но помню все так, будто случилось оно вчера: скрип паркета, который скрипел еще под сапогом маленького капрала, потертые ковры (клиент успокоился, лишь  узнав, что за такой потертый сто непотертых дают), благородная патина,  «Таттинже» во льду серебряного ведерца  рядом  с карточкой от шефа с собственноручно писаным извинением – завтрак несли долго, арабские родственники клиента   холодно отрезали в трубку «вери бэд сервис»  - рядом еще одно ведерце с «Таттинже» и карточкой   - «и все-таки мы просим простить нашу маленькую погрешность, господа!» - перевел  я клиенту (первое шампанское осталось непочатым по причине медицинского характера – печень нашего клиента работала с перебоями, арабы же исполняли роль правоверных суннитов – не зная всего  этого, директор счел, что господа рассержены не на шутку, прислал вторую бутылку и так бы опорожнил весь погреб, не явись мы с братом  - и вот она, сцена : господа расправляются  с омлетом, мы с «Таттинже», низкие парижские тучи в окне летят над Тюильри, и из забранного по бокам в бронзовый каркас «Томсона»  (он снова поймал волну!) несется «Ууу, сука!  Замочу, замочу!»

 

(из книги «От Гоги до Гааги. О чем теперь  можно рассказать»)

Опубликовано: 1 неделю назад

Из Плутарха

(сиракузяне) … до такой степени обнаглели после победы, что, не до конца еще избавившись от рабства, уже сами требовали раболепных угождений.

…Недаром ходит поговорка, что доблестные люди, которых производят на свет Афины, не знают себе равных в доблести, а порочные - в пороке…

(Читал на ночь Плутарха: “Дион и Брут”)

Опубликовано: 2 недели назад

Арарат. Армянский коньяк