Опубликовано: 5 дней назад

- Товарищ, простите… Мы здесь новенькие. Не подскажете, как пройти в администрацию? По вопросам культурно-массовой работы. Кружки какие-нибудь… Как нет? Совсем нет? Совсем-совсем?! Странно…

- То есть как это? Хурма есть, эта, как ее… фейхоа - есть, а яблок нету?  Интересное место. Давайте жалобную книгу!

- Товарищ, где выдают карты курортника? Как - нигде?  В Гаграх выдавали, в Алупке выдавали, в Красноводске… Что? Как это - не курорт? А что это такое… Товарищи! Куда я попал? Куда я попал?!

- Товарищ, простите, вы здесь давно? Сколько-сколько?  Тогда должны знать. Нет ли здесь… Нет? Но вы даже не дослушали, о чем я! Ах, все спрашивают? Понятно. И, говорите, нет… Точно? Я почему-то так сразу и понял. А они не верят.

- Да я уже тут расспрашивал… За пять тысяч лет ни одного удачного побега.

                                                                          РАЗГОВОРЧИКИ В РАЮ

Опубликовано: 6 дней назад

Один из учеников спросил Конфуция: учитель, что нужно, чтобы государство процветало? 

- Для этого потребно достаточно оружия, достаточно еды и люди должны доверять власти, - ответил Конфуций.

- Что из этих трех можно исключить в первую очередь? – спросил ученик.

- Оружие, - сказал Конфуций. – Люди должны быть сыты и доверять власти. Без этого государство не может процветать.

- Что из этих двух можно исключить в первую очередь?

- Еду, - ответил учитель. – В конце концов, еще никому не удалось уйти от смерти.  Случаются великие бедствия – набеги врагов, голод. Но когда люди перестают доверять власти, государство погибает.

Из «Книги перемен»

Опубликовано: 1 неделю назад

Грибные места. Венский лес

Опубликовано: 1 неделю назад

Настанет ли нынче зима?

Казахская народная сказка

 посвящается А.Г.

Великий султан в великой задумчивости мерил шагами залу  своего великого дворца, что возвышался над великой столицей, вокруг которой на многие дни караванного пути лежала великая степь.  

Слово «великий»  будет и дальше встречаться по ходу нашего повествования так же часто, как встречаются караванщику степные курганы  во время неспешного перехода из Дербента в Бухару. Но не потому, дети мои, что акын вам достался неумелый  и словарь его скуден, как переметная сума бродяги, заплутавшего в песках великой пустыни Бетпак-Дала. А потому, что главным признаком того правления было именно величие, и свет того величия сияет и поныне, десять тысяч поколений спустя, как сияет безоблачной ночью полная луна  над печальными руинами султанова дворца. 

Да и сам наш рассказ будет таким же неспешным, как караванный переход из Дербента в Бухару… а потому, дети мои, устраивайтесь поудобнее вокруг дастархана*, наполняйте пиалы густым чаем и запасайтесь пышными баурсаками**.

… и  пока великий султан мерил шагами залу своего дворца, притихшие придворные сидели на скамьях у стены и пытались угадать, какова природа царственной задумчивости и отчего глубокая борозда разрезала его светлое чело, словно плуг узбекского дехканина – черную землю Ферганской долины. И только двое придворных, самые приближенные и доверенные, имели право сидеть не на скамьях у стены, а у самого трона. То был великий визирь, что восседал сейчас на расшитой золотом шелковой подушке по правую руку, и министр печати, устроившийся на низкой скамеечке по руку левую. Прежние визири восседали на таких же скамеечках, как теперь у министра печати, но нынешний, царедворец искуснейший из искусных, был изрядно тучен, и не родился еще в Туркестане такой плотник, что мог бы смастерить скамеечку,  способную выдержать его обильные телеса…

(а на твой вопрос, кишкинтай*** Бахтияр, что случилось с предыдущими визирями, я отвечать не стану, не то чай в пиале покажется тебе не таким  ароматным, а баурсак в руке станет ватным, как подушка)

 … министр печати, напротив, гибким станом напоминал деву на выданье, хотя седина уже легла на его виски, как ранний снег сентября ложится на отроги Заилийского Алатау. Впрочем, всем было известно, что никакой печати давно уже не было – она потерялась во время смуты, устроенной беглым принцем Али-Бабой (и если бы у принца было, как в сказке, сорок разбойников, а не четыре… впрочем, дети мои, не будем отвлекаться на несущественные для нашего повествования детали) – так вот, печать затерялась, но пост министра-хранителя печати сохранился, и у министра теперь появились новые, куда более важные, чем хранение какой-то никому не нужной печати, обязанности. В одно ему известное мгновение он извлекал из рукава бухарского халата шелковый платок и до блеска натирал мягкие сафьяновые сапожки султана – подарок царя Московского Иоанна Васильевича – хотя они и без того горели нестерпимым блеском, словно полуденное солнце над песками Дешт-и-Кипчака в самую макушку июля.

Наконец  султан остановился у скамьи с придворными, оглядел их орлиным взором и произнес:

– Говорят, будто бы будет зима…

В тишине дворца слова падали на мраморный пол и разбивались, будто кувшины с драгоценным вином Шираза.

Придворные замерли. Все знали, как страстно любил султан летние утра и вечера, дни и ночи, когда степь покрывается ковром цветущих маков,  небо становится лазоревым, невесты вплетают в косы цветные ленты, тучные стада рода Шапрашты откочевывают на южные джайляу, купцы ведут табуны породистых жеребцов с Куяндинской ярмарки, и очередной караван уходит на заре в неведомые западные земли. Ничего в подлунном мире не любил султан больше, чем летние утра и вечера…

Под немигающим взглядом великого султана царедворцы замерли, и стороннему наблюдателю могло бы показаться, что зима уже наступила и мороз превратил их в недвижные ледяные статуи. Но, конечно, никаких посторонних во дворце быть не могло, об этом денно и нощно пеклась многочисленная стража.

Никто не заговорил, ибо таков был установившийся веками ритуал – разверзнуть уста мог лишь тот, кого призовет к ответу правитель.

– Говорят, будто зима приближается, – снова сказал султан. Слова  упали на мраморный пол, словно  чугунные ядра. – И будто бы в земле, откуда достают черный камень, способный гореть, зима уже наступила…

И он посмотрел на великого визиря, а следом за ним и все остальные, ибо то был знак. Визирь должен держать ответ.

В знак великого монаршьего благоволения визирю было разрешено говорить, не поднимаясь с подушек…

(тем более что тот и не сумел бы подняться с них при всем своем желании. То есть мудрый правитель указом своим узаконил естественное положение вещей. Осмыслив это, дети мои, вы сумеете постичь природу истинного величия…

Но вернемся к нашему рассказу)

–  Чтобы ответить на твой вопрос, о мудрейший из мудрейших, – заговорил визирь негромко и в то же время твердо, и всем стало ясно – говорить он будет правду, только правду, и готов принять и щедрый дар, и жестокую кару, но ни на шаг не отступится от истины, – нужно заглянуть в самое сердце предмета, как учили нас древние мудрецы.

Молчал султан, молчали придворные.

– И там, в этом сердце, увидим ли мы ответ?

Молчал султан, молчали придворные.

– Нет!

Султан поднял голову и грозно посмотрел на визиря. Министр печати вытащил из рукава платок, но, почувствовав напряжение момента, счел за благо засунуть его обратно. По рядам придворных прошелестел тревожный шепот.

– Нет! – повторил мужественный визирь и прямо, но почтительно посмотрел в глаза повелителя.

– В самом сердце предмета мы увидим не ответ, но вопрос, – тихо, но твердо продолжал визирь. – И вопрос этот будет таков: может ли камень гореть?

Султан молчал, нахмурившись. Министр печати снова извлек на свет шелковый платок и снова засунул его обратно. Придворные замерли, ожидая продолжения. Визирь выдержал паузу и вопросил:

– Может ли камень гореть, о, мой повелитель?

Вы удивлены, дети мои? Вы думаете, никогда и ни при каких обстоятельствах правителю нельзя задавать вопросы? Вы правы! Но только – глубоко осмыслите это  – визирь обращался к султану не как к правителю, о нет, то был разговор мудрейших, то был философский диспут…  Великий султан понял это и спокойно ответил:

– Нет.

– Камень не может гореть, – удовлетворенно произнес визирь. Никто не понимал, к чему он ведет, но все, включая его сиятельного собеседника, доверились ему, как путники  вверяют себя опытному караван-баши, и терпеливо ждали продолжения.

– Но раз камень не может гореть, бывают ли земли, из которых извлекают камень, который горит? – спросил визирь уже как бы сам себя. По рядам придворных снова прошелестел шепот.

– Нет, – снова сказал мудрый султан.

– Нет, – повторил за ним  визирь. – Не существует земель, из которых достают камень, способный гореть.

И хотя говорил он тихо, самый последний сановник в самом дальнем углу слышал каждое слово. Такая тишина царила в зале.

– Но если не существует земель, из которых достают горящие камни, может ли в таких землях наступить зима?

Восхищенный вздох прошел по рядам. О, недаром знающие люди, захмелев от молока кобылицы, шептали, будто бы в визиря вселился дух самого Аль-Фараби, ученейшего  из ученых!

Чело повелителя разгладилось на секунду, но вновь избороздила его глубокая морщина.

– Но если зима не может наступить, кто же распространяет слухи о ее близости? – и он грозно оглядел придворных.

Из переднего ряда вышел начальник стражи. Он знал, что вопрос адресован ему.

– Продавцы теплых кальсон, о, мой повелитель, – твердо сказал он. – Продавцы теплых кальсон распространяют зловредные слухи о том, что никому не нужно и потому не может произойти.

– Уй-бой! – хором выдохнули придворные.

– Чтобы к заходу солнца ни одного продавца теплых кальсон не было в наших пределах! – повелел властелин, и снова его слова стали подобны чугунным ядрам.

– И теплых кальсон тоже, – подсказал министр печати, который иногда путал причину со следствием.  Наконец он решился пустить в дело свой шелковый платок.

– И теплых кальсон тоже! – повелел султан.

Он бросил визирю бархатный кошель и потрепал министра печати за ухом, перепутав того с любимой борзой, подаренной  московским царем Иоанном Федоровичем. Так случалось всякий раз, когда правитель принимал мудрое решение, и если министр печати в глубине души и хотел бы для разнообразия хоть раз поменяться местами с визирем, ничем этого желания никогда не выдал.

Султан повелел придворным разойтись и уединился  с начальником стражи. Да, дети мои, печальная судьба ждала наутро продавцов теплых кальсон…

А министр печати тем временем шел длинными темными коридорами, в очередной раз убеждая себя, что ласковое монаршье почесывание за ухом ценнее любого мешка золотых. У кованых ворот дворца последние сомнения пропали в его душе. Стража отсалютовала министру алебардами, прогрохотал засов, дубовые створки медленно разошлись, и министр вышел на придворцовую площадь.

Прохладный ветерок освежал разгоряченное лицо. Блестели мокрые камни мостовой. Из дувалов тянуло опьяняющим ароматом жареной на саксауле баранины.

На министерский нос мягко опустилась теплая пушистая снежинка.

 ———————————————————————

*дастархан (каз.) – праздничный стол

**баурсак – казахское национальное блюдо, пончик, жареный в казане

***кишкинтай (каз.) - маленький

 

(Сказки народов ОБСЕ)

Опубликовано: 2 недели назад

Меня не отпускает это видение.
Сегодня, в отчете о том, как поздравляет народ российский любимого руководителя (прочитал у Ивана Давыдова) сообщается:
Спортсмен-морж в честь дня рождения президента переплывает Обь с государственным флагом в руках.
Спортсмен-морж. С флагом. В руках. Я вот все пытаюсь понять – а чем он гребет?

Опубликовано: 2 недели назад

Маньчжурию надо брать, вот что. Русская земля, на сопках Маньчжурии воины спят, боевая слава, маньчжуры из тунгусской группы, то есть наши соотечественники, тунгусский метеорит куда упал? - не в Китай же - все сходится, и в Гонконге Майдан. Надо брать.

Опубликовано: 2 недели назад

Misunderstanding

На Мальте мы искали сокровища, вывезенные беглым принцем одной далекой азиатской державы. В мешке самоцветов была и наша горсть, так что поиски велись тщательно и настойчиво. Мешок все еще не найден, но поисковая группа не теряет оптимизма: местоположение сокровищ установлено достоверно. Преамбула эта нам понадобилась, впрочем, лишь для того, чтобы объяснить, какими судьбами оказались мы на маленьком скалистом острове у самых берегов Африки и стали свидетелями малозначительного, но красноречивого происшествия.

Мы застали еще те годы, когда по кривым горбатым улочкам Валетты, Слимы, Мдины и Рабата разъезжали старые английские омнибусы, а на границе каждого квартала стоял красный почтовый ящик с рожками, символом королевской почты. Остров бережно хранил следы колониального прошлого, нисколько этим прошлым не тяготился (в отличие от многих иных колоний, да взять бы хоть далекую азиатскую державу, покинутую опальным принцем с мешком самоцветов). Поддержание допотопных омнибусов на ходу обходилось казне в круглую сумму, и чем старее они становились, тем скуднее делалась казна.

В итоге власти решили, что хватит и одних красных почтовых ящиков для поддержания колониального флера, и заменили омнибусы на автобусы футуристических форм. На улицах мальтийских городов, больше похожих на трещины в каменных ущельях, они смотрятся чужеродно, как марсианские пришельцы со старых иллюстраций «Войны миров». Но островитяне не жалуются – в цену билета входит теперь и прохлада, так ценимая жителями южных земель (омнибусы были завезены на Мальту задолго до изобретения кондиционеров).

Водителей пришлось переодеть в скучные серые костюмы. Их голые татуированные торсы органично смотрелись в открытой кабине старинного омнибуса, но в современном салоне стали выглядеть странновато. Но разбойничьи серьги вынуть из водительских ушей муниципия не решилась (демократия).

Однажды в кондиционированный салон автобуса, курсировавшего между Слимой и Валеттой, поднялись две степенные русские матроны. Одна из них направилась к шоферу и, игнорируя табличку с просьбой не отвлекать водителя разговорами (вождение автобуса по средневековым крепостным улочкам Слимы требует предельной концентрации и немалого мужества), прокричала:

- Вер ви ар гоинг?

Рискуя не вписаться в поворот, громила в сером костюмчике посмотрел на нее с некоторым испугом и покачал головой.

- Вер ви ар гоинг?! – снова закричала она.

Так и не дождавшись ответа, матрона вернулась к спутнице и на весь салон возвестила:

- Да он английского не понимает! Понаехали…

Опубликовано: 2 недели назад

Мы в ответе за тех, кого замочили.

(из записных книжек кулинара)

Опубликовано: 2 недели назад

MG

Красавец. Это вам не нынешние консервные банки

Опубликовано: 2 недели назад

Наш гимназист рассказывает своему монгольскому другу:

- У нас в Казахстане есть Байконур. Что такое Байконур? – это космодром. Что такое космодром? – это место, откуда запускают ракеты. Оттуда запустили первые живые существа в космос. Белку, Стрелку, Валентину Терешкову.

Опубликовано: 3 недели назад

Брюссель.  Много лет назад.  Племяннице пять лет.  Выходит с отцом (моим братом) на улицу.  Какие-то дела были в городе.  Спрашивает: мы пойдем или поедем?

 Как любой нормальный (пост)советский человек, мой брат начинает напевать: “мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним, и отчаянно ворвемся прямо в снежную зарю…”  

Дитя изумленно смотрит на отца и переспрашивает:

- Куда?  В “Зару”?!  

(Zara - сеть магазинов).

Опубликовано: 3 недели назад
Опубликовано: 3 недели назад

Старые песни на новый лад

И так захочешь теплоты,
Не полюбившейся когда-то,
Что переждать не сможешь ты
Трех человек
У банкомата…

Опубликовано: 3 недели назад

И снова пивная, и снова политика

Родительское собрание в пивной. Так тут у нас в Вене заведено. Знакомились с родителями и учениками нашего класса. Сидели за столом с венцем, выросшим в Чили, его женой, христианкой из Сирии (из всех мам-блондинок она была самой блондинистой), и дамой, родившейся в Вене, но пуще всех городов предпочитающей Зальцбург, что случается нечасто. Ну и мы добавили экзотики нашему краю длинного, как положено в пивных, стола.

Спросил, как оно было в Чили при Пиночете. Было, отвечает, здорово. Хорошие школы, спокойно на улицах, полные магазины. Если только не занимаешься политикой, конечно. Но зачем ей заниматься, когда школы хороши и магазины полны. Мы в ответ рассказали, как в возрасте наших детей тащились полусонные в школу и слушали про несчастного Сальвадора Альенде и гордого страдальца Луиса Корвалана. Для венки, предпочитающей Зальцбург, все эти Альенде-Корваланы были сплошной тарабарщиной, а венец, выросший в Сантьяго, кажется, впервые за пределами Чили увидел кого-то, реагирующего на эти именами.

Все-таки, что ни говори, мощное было у нас образование.

И когда мы ехали домой в такси извилистыми улочками  Мауэра, я вдруг отчетливо это вспомнил.  Как будто вчера было, а не сорок лет назад.

Утро. Темно. Зима. Школьный спортзал. Требуем от вашингтонских ястребов убрать руки с горла свободолюбивого чилийского народа. Пуэбло унидо хамас сэра венсидо! И вот стою я, полусонный (до утра читал под одеялом Майн Рида) и сквозь дремотную пелену  пытаюсь думать. Ястребы… руки… у ястребов есть руки? Ну хорошо, я, конечно, за. Убрать руки с горла и все такое. Конечно, жалко людей. Себя тоже. Опять – пуэбло унидо…  Но только, блин, каким образом  вот это наше скандирование вот в этом спортивном зале ровно на другом конце света от Вашингтона достигнет ушей адресата?!!

И  с этой мысли началось мое падение в бездну антикоммунизма.  

Опубликовано: 3 недели назад

Окимоно. Японские скульптуры из дерева. Из серии “Тайная жизнь вещей”